Институт конфискации имущества обнаруживает устойчивую коллизию между его карательной генеалогией и современным статусом иной меры уголовно-правового характера, что порождает разногласия об отраслевой принадлежности и целевом назначении института. Расхождение усиливается тем, что исключённая из системы наказаний в 2003 году общая конфискация была восстановлена в 2006 году в принципиально иной нормативной конструкции, а последующее расширение перечня предметов и предикатных деяний сместило практику в сторону массового применения. Цель работы состоит в установлении правовых оснований конфискации и закономерностей её исторической эволюции в отечественном и зарубежном праве. Применены формально-юридический, историко-правовой и сравнительно-правовой методы, а также обобщение судебной практики. Реконструирована периодизация развития института от поглощающей имущественной санкции Русской Правды до действующей редакции главы 15.1 УК РФ; разграничены модели изъятия in personam и in rem; систематизированы доктринальные трактовки правовой природы конфискации. Установлено, что статистический рост применения меры после 2022 года – с 2 060 осуждённых в 2017 году до десятков тысяч изымаемых предметов ежегодно – детерминирован включением транспортных средств и электронных устройств в число конфискуемых орудий при неизменности её юридической природы. Конфискация в действующем регулировании совмещает восстановительную, превентивную и обеспечительную функции при отсутствии карательной, чем объясняется её межотраслевое положение на стыке уголовного, гражданского и уголовно-процессуального права и невозможность сведения к единому отраслевому основанию.
The institution of confiscation of property reveals a persistent collision between its punitive genealogy and its present status as an other measure of a criminal-law character, which generates disagreement about the institution's branch affiliation and its purpose. The divergence is reinforced by the fact that general confiscation, excluded from the system of punishments in 2003, was reinstated in 2006 in a fundamentally different normative construction, while the subsequent expansion of the list of objects and predicate offences shifted practice towards mass application. The aim of the work is to establish the legal foundations of confiscation and the regularities of its historical evolution in domestic and foreign law. The formal-legal, historical-legal and comparative-legal methods are applied, together with the generalisation of judicial practice. A periodisation of the institution is reconstructed, from the absorbing property sanction of Russkaya Pravda to the current wording of Chapter 15.1 of the Criminal Code; the in personam and in rem models of seizure are distinguished; doctrinal interpretations of the legal nature of confiscation are systematised. It is established that the statistical growth of application after 2022 – from 2,060 convicts in 2017 to tens of thousands of seized objects annually – is determined by the inclusion of vehicles and electronic devices among confiscable instruments, rather than by a change in the legal nature of the institution. In the current regulation confiscation combines restorative, preventive and securing functions in the absence of a punitive one, which explains its inter-branch position at the junction of criminal, civil and criminal-procedure law and the impossibility of reducing it to a single branch foundation.